То пятое время года,
Только его славословь.
Не хочется писать никакого вступления, потому что вступления к такому быть не может. Итак, моя версия:
5. Сергей Есенин:
Зацелую допьяна, изомну, как цвет,
хмельному от радости пересуду нет.Ты сама под ласками сбросишь шелк фаты,
унесу я пьяную до утра в кусты.
Половая радость безответственного юнца. Упоение предвкушения и предвкушение упоения. Очень мужское, какое-то животное и даже звериное желание схватить, использовать, измять – самый верный глагол! Сорвать цветок и растоптать. И гори оно все синим пламенем завтра, но сейчас – сорвать. И совершенно откровенное и пугающе изобразительное: сама (! Подхваченная инициатива) под ласками сбросишь шелк фаты…
4. Евгений Евтушенко:
Ты спрашивала шепотом:
"А что потом?
А что потом?"
Постель была расстелена,
и ты была растеряна...
И тоже «завтра». Но она не может дать ему гореть синим пламенем, она, наделенная наконец-то правом голоса, вопрошает. Вполне, кстати, логичный вопрос задает, всем женщинам до боли понятный. И настолько обстановка, настолько каждой ее легко представить… Стихотворение сегодняшнее – никакого уже тебе шелка фаты, никаких кустов.
3. Александр Пушкин:
Стыдливо-холодна, восторгу моему
Едва ответствуешь, не внемлешь ничему
И оживляешься потом всё боле, боле —
И делишь наконец мой пламень поневоле!
Ну, это камертон, образец. Учитывая еще и то, что в этом стихотворении Пушкина умудрился описать двух диаметрально противоположных в своем отношении к половому акту женщин (компаративистика, понимаешь ли). Но самое волнующее – именно эта концовка, где он (предварительно сравнив L все-таки сволочи) с искренней нежностью… В общем, вы и сами поняли. Чудесная исповедь любящего мужа не слишком-то страстной особы (хорошо, правда, что делит все-таки).
2. Иосиф Бродский:
Пылай, полыхай, греши,
захлебывайся собой.
Как менада пляши
с закушенной губой.
Самое страстное и безоглядное стихотворение, которое на вопрос о будущем (который робко задавала героиня Евтушенко) дает прямой ответ: «после тебя - зола».
Кажется, здесь у женщины самая активная роль – никаких тебе вопросов и просто так ее не «сомнешь». Завораживает то, как она отдается своему «горению» (сексуальное раскрепощение поколений сделало свое дело).
1. Борис Пастернак:
Как я трогал тебя! Даже губ моих медью
Трогал так, как трагедией трогают зал,
Поцелуй был, как лето. Он медлил и медлил,
Лишь потом разражалась гроза.
Для меня – самое.
Потому что для поэта, только оставившего черновик на столе, спящая любимая – не просто любимая и не просто женщина, а нечто гораздо большее. Явление огромного масштаба. Адресат твоих порывов. Аудитория, сказала бы я, если бы это слово не отдавало высшим учебным заведением. Взаимодействие трагедии и замершего в ожидании – сначала рассаживаются, потом прислушиваются, потом увлекаются еще и еще, потом доходят до катарсиса, и аплодисменты, аплодисменты, аплодисменты, слезы на глазах, раздумья… - зала. Лучшая аналогия, какую только можно было придумать.
PS.
Нарочито оставила в стороне эротические экзерсисы Брюсова, Бальмонта, Северянина и иже с ними – они (экзерсисы) меня не трогают. Ни у Тютчева, ни у Фета, ни у Некрасова, ни у Блока такого, по-моему, нет. Нет не эротики – нет реалистичного, достоверного отображения реальности, такого, когда вздрагиваешь, потому что на какой-то миг тебе кажется, что случайно заглянула в чужую спальню. Что касается более современных поэтов – незавуалированность тоже не способствует волшебству. Есть грань, и она нащупана именно в этих пяти стихотворениях.
Related posts:
«Между прочим, все мы дрочим».
Бродский.
Да-да, есть такое.