Мари-Доминик Лельевр. Франсуаза Саган.

Пути неисповедимы. Понимаешь, что проехать с одного конца Москвы на другой без книги – выше твоих сил. И все бы ничего, но книги – нет.

Поэтому случайный книжный магазин в последний момент и долгие, долгие скитания между книжных полок. Книжные корешки. Пухлые и тощие. Яркие, как селезень на московском пруду, и серые, как его же уточка. Безвестные «а кто это» и кричащие «ты до сих пор меня не читала». Миниатюрные овальные портреты с немым укором смотрят вслед прошедшим мимо.

Полка мемуаров и биографий и вовсе не располагает своих героев к стеснительности. Здесь портреты во всю обложку, каждый – беспардонно заявляющий о своей «мемуаростоящести» (обо мне пишут!). Соглашаешься только с теми, кого и сама любишь. Долго пытаешься взять в толк, что может дать тебе книга о сотне самых знаменитых любовниц мира.

Отдел популярной психологии быстро награждает тебя комплексом неполноценности за то, что не признаешь у себя его наличия, а дальше идут цветастые хобби-книги – калейдоскоп из вязаных носков, искусства фотографирования, аппетитных пирожных и прочих прелестей праздного существования. Ах да, и отдел школьной литературы добавляет каплю невнятной ностальгии в это музейное пиршество.

Чем дольше выбор, тем неожиданнее результат. Поэтому когда оказываешься в вагоне метро и под стук колес открываешь попытку, посвященную Флоранс Мальро… А кто такая Флоранс Мальро? Не знаете? Час чтения, и она как родная.

«Скорее это попытка рассмотреть сложную, многогранную фигуру великой писательницы через призму ее отношений с людьми, ее увлечений и вкусов, ее образа жизни», как гласит аннотация. А обложка гласит проще: «Франсуаза Саган». И смотрит ее глазами.

Что ж, это и вправду была «попытка рассмотреть». Как смотрят в бинокль на далеко, далеко, очень далеко взбирающегося в гору человека. Что-то видно, но по большому счету – ничего. Ничего не видно, но вот зато сам бинокль – раритетен.

Быстро окунаешься в атмосферу французских имен и фамилий, названий издательств, отелей, французских местностей и дорогих автомобилей, запутанных отношений и запрещенных амфетаминов. Секс, наркотики да карточная игра кункен заместо рок-н-ролла.

И тонкой нитью сквозь всю книгу описательные детали, из которых вырисовывается портрет: миниатюрная, худая, одетая небрежно, но стильно, некрасивая, но грациозная и обаятельная. Талантливая, сдержанная, щедрая. А еще что-то про «мощный торс пловчихи, покоившийся на тонких ногах». Одним словом, описание внешнее, и без того известное – Лельевр пыталась заглянуть «изнутри», но ее призма оказалась затуманена. У ближайшего окружения Франсуазы достаточно вкуса, чтобы не любить жареное:

«Хвалиться подобными вещами просто неприлично. К тому же это было бы непорядочно по отношению к Франсуазе».

Саган ускользнула.

Но «призма» стоит того сама по себе. Автор побеседовала с друзьями, подругами, любовниками, любовницами и просто людьми, которых пересекла судьба с Франсуазой Саган… И подобная «попытка» намного лучше официальной биографии. А я, ко всему прочему, была покорена подходом Мари-Доминик Лельевр, которая щедро снабжает книгу личными впечатлениями и даже воспоминаниями:

«В Сен-Тропе мы сразу нарядились в мини-платья с надписями: «BRIGITTE» в честь Бардо у сестры и «DOMINIQUE» у меня – в честь героини «Смутная улыбка»…»

Книга получилась искренней, живой и очень познавательной – но не в плане самой Франсуазы Саган или ее творчества, а в первую очередь в плане Франции шестидесятых, жизни «элитной тусовки», как сказали бы сегодня в России.

В книге много вкуса. Лельевр не ударяется ни в фамильярность, ни в неуместную жалость, ни в жалкую подобострастность, ни в преступное осуждение. Ее нельзя упрекнуть ни в субъективности, ни в холодности, которой всегда оборачивается объективность.

С одинаковым изяществом и деликатностью она вещает как о литературных успехах, любовных победах и заразительном образе жизни Саган, так и о страшной автокатастрофе, алкоголизме, наркомании, костылях и полном безденежье последних лет.

Из-за сдержанного тона Лельевр все эти трагичные события кажутся выдуманными, написанными в каком-то романе – подобно гибели Анны Ларсен, после которой для Сесиль и ее отца жизнь вернулась в свою колею спустя какой-то месяц. И это скорее хорошо, чем плохо – учитывая стиль самой Саган.

Книга полностью лишена пошлости и навязчивости, и даже подобные высказывания органично вписываются в повествование:

«У нее была самая красивая грудь, какую я когда-либо видел, - признался Жан-Клод Мейер. – Такая худенькая, и такая роскошная грудь».

На груди и закончим.

А если серьезно, то книгу однозначно стоит прочесть тем, кто неравнодушен либо к Саган, либо к шестидесятым, либо к Франции.

No related posts.