Здравствуйте,
Еще раз прошу прощения за сегодняшнее вторжение в Ваше утро, которым Вы наверняка хотели в полной мере насладиться, как и любым утром выходного дня, а Вам это – не удалось. Большое спасибо за ответы, которые Вы мужественно продолжали сочинять.
Я пишу, как и обычно, непонятно зачем и практически без повода. Практически – потому что навряд ли можно считать поводом внезапно появляющееся острое желание написать (это желание можно считать разве что причиной).
Как обычно, не знаю, что писать и, увы, даже не знаю, с чего начинать. Наверное, это не «как обычно». Впрочем, какая разница.
Разумеется, я сегодня так никуда и не пошла, что само по себе вещь весьма неблагоприятная, ибо своей преподавательнице по немецкому мне уже очень стыдно смотреть в глаза. В итоге я просидела дома и попыталась мозгами дойти до чего-то важного, причем не понимая, до чего же именно.
Надо сказать, что человеческий мозг плохо работает в некоем заданном направлении (возможно, обобщение излишне; говорю за себя), то есть ему с трудом удается движение из пункта А в пункт Б (скорее, не удается вовсе), он более склонен выходить из точки А и потом окольными путями в лишь ему одному ведомый миг добираться до вожделенного пункта Б. Чтобы понять, что пункт Б есть не что иное, как уже давно (испокон веков) известное (но не осознанное… знать и осознать – разные глаголы).
Иными словами, человек всегда знает все, что ему надо знать. Просто иногда он упорно этого не хочет замечать (что ужасно, особенно когда длится всю жизнь), а иногда предпочитает иметь рядом кого-то, кто тоже будет это понимать и – самое главное – озвучивать. То есть если взять знание как некую истину, которую в той или иной степени понимают 2 человека, но применима она к одному из них (применима – читай нужна), то скажет ему эту истину, скорее всего, другой человек – а не он сам, что было бы более эффективно. На самом деле это лишь куций вариант человеческих отношений, хотя куцести, как правило, тоже не замечают.
Почему эта схема имеет место быть, понять нетрудно. Во-первых, любому человеку проще то, что он знает, сказать другому, чем себе. Вероятно, потому что на то, чтобы сказать это себе, требуется не в пример больше мужества. Во-вторых, любому человеку проще то, что он знает, услышать от другого, чем от себя. Вероятно, потому что для того, чтобы что-то от себя услышать, нужно это что-то себе сказать, а для этого – смотри выше. Итак, получается такая нехитрая схемка, согласно которой люди говорят друг другу свои знания (которыми вне всякого сомнения обладают, даже если их поступки этого не выказывают – а так чаще всего и бывает), но – ничего не говорят сами себе.
Вполне возможно, что именно это способствовало (или же наоборот, это является следствием; а скорее всего, круг не имеет начала) такой несравнимой социальности человека как биологического вида, такой потребности его в социуме. Именно это и помогло человеку построить общество, государство, социальные механизмы. Именно это обрекло его на многовековую, отображающуюся в искусстве, борьбу (и борьбу, и диалог, и игру) с одиночеством как с последствием того, что мы не в состоянии себе ничего сказать.
Человек сам себя унизил, умалил до материальной точки, которая не имеет деталей, которая просто точка – и все, и ничем от других не отличается. Человек сам себя довел до того, что он не может (как я сказала бы по-немецки nicht darf, а не nicht kann, то есть не может не в смысле «не имеет возможности, способности», а в смысле «не имеет разрешения, позволения» - разрешения общества) говорить сам с собой. По сути, все диалоги с природой, с Богом, все искусство – это замаскированный диалог человека с самим собой. Ужасно, что очень часто даже диалог с другим человеком это диалог с самим собой; таким образом, сама идея социальности, синергии (идея, что целое больше простой суммы своих частей; то есть что общество, объединяя свои усилия, делает больше, чем если просто суммировать работу каждого из его членов) обрубается на корню.
Иными словами, биологическая необходимость в высокоэффективном сотрудничестве с себе подобными (в одиночку люди бы не выжили) вынудила человека нуждаться в диалоге с другим человеком и забыть про то, что диалог можно вести и с собой, а подавленный инстинкт разговора с самим собой (да, диалог – это инстинкт) заставил его заменить (подменить – ибо тайно, без ведома другого человека) диалог с другим человеком на диалог с самим собой. В итоге, все говорят, никто никого не слышит.
Поэтому все, что люди знают, так никого и не достигает. Потому что сам себе никто ничего не говорит, а когда начинает говорить с другими, слышит только себя (но сам себе ничего важного не говорит!), поэтому и остается ни с чем. Таких неполноценных диалогов (не с собой и не с другим) хватило на то, чтобы создать общество, построить политические системы, экономическую систему, но не хватило на то, чтобы это более или менее нормально организовать (отсюда все, что мы наблюдаем в современном мире; вместо слова «все» можно подставить все, что не устраивает - наверняка ведь что-то не устраивает).
Когда человечество осознало, что загнало себя в угол «невыслушанности» и «невысказанности» человека, что напрасно превратило его в материальную точку, оно спохватилось и началось движение подчеркивания индивидуальности. Продолжающееся по сей день.
То, что происходит сегодня, оценивать трудно. На мой взгляд, происходит сумбур. То есть с одной стороны человек пытается доказать возможность диалога с самим собой, доказать ценность себя как такового, в отрыве от социума, отсюда эти идеи о следовании своему предназначению и так далее в том же духе (забывая, что так называемая стезя более жестока, чем что бы то ни было еще, она в гораздо большей степени порабощает человека, чем дарит ему свободу; об этом забывают упомянуть).
С другой стороны, идет, наоборот, стремление возродить покачнувшийся было идеал диалога с другим человеком (полноценный, именно с другим) путем идеи «единственного» человека. Забывая упомянуть, что, во-первых, этот «единственный» человек вовсе не обязательно должен быть одновременно и возлюбленным, а во-вторых, он вовсе не обязательно должен быть единственным. И та, и другая тенденция весьма похвальна, но слишком многим счастья на деле не приносит.
Впрочем, все это бред, хотя и не в большей мере бред, чем все, что приходит в голову. Сейчас пришла соседка, отвлекла меня от этого текста, и текст потерял свою привлекательность.
Честно говоря, заставляю себя писать. По старой памяти – как занятие, которое мне всегда помогало, но которое сегодня отказывается повиноваться. Ощущение примерно такое, что садишься на знакомую, казалось бы, лошадь, и чувствуешь, что что-то не то: лошадь недовольно поводит боками, слишком тряско потряхивает на рыси и словно бы вдруг стала на редкость тугоузда. И не понимаешь, в чем дело: то ли просто у тебя нет настроения, а лошади – существа чуткие, то ли нужна не та лошадь (хотя как не та? Можно ли предать еще и лошадь!), то ли ее просто давно не выводили из денника (а ей нужна работа… а не просто существование). Такое сегодня ощущение от языка.
Московский февраль неуклонно и жестоко в своей неуклонности катится к концу, днем неохотно растопляя свои снега, а ночью радостно замораживая воду в скользкий лед, тем самым еще на один день (одно утро) доказывая свое превосходство. Морозно, при всем при этом очень солнечно, и над городом – чистое синее небо холодноватого оттенка. Солнце заливает многоэтажки, отскакивает от оконных стекол, рябит по Москве-реке, окаймленной ледяной кромкой вдоль берегов – а в центре текущей так, как будто и нет никакой зимы… Кажется, что весна никогда не придет, хотя умом я помню, что уже в апреле снега в Москве нет вообще. Кажется, что лета не бывает.
…Снова сделать перерыв, и теперь уже никаких сил продолжать нет.
No related posts.
очень хорошо ты подметила многие детали существования людей.