Я совершенно точно настаиваю на том, что умение содержать дом в чистоте это талант. Сродни таланту пения, например. Или таланту математика. И у меня этот талант отсутствует. Я смотрю через правое плечо. Там куча сваленной одежды. Я смотрю через левое плечо. Там куча грязной посуды. Когда-то давно я слышала, что мужчины отличаются от женщин тем, что первые моют посуду перед едой, а вторые – после. В таком случае, у меня отсутствуют внешние половые признаки. Внутренние присутствуют, потому что счастья мне этот хаос явно не приносит. Одним словом, чувствую я себя, как лошадь, которая хочет жить в чистом деннике, но если его не почистят, то сама она этого сделать не сможет.
Уже несколько дней я сижу на стуле и смотрю в монитор. Думаю, что ни одного мореплавателя так не захватывало море, по которому он плывет. Думаю, что ни один мореплаватель до такой степени не осознавал его бессмыслия. Иногда мне кажется, что нам не дают спокойно жить провода. Они лишают нас последней надежды на счастье, они опутывают нас, контролируют нашу жизнь и не дают от них сбежать. Они занимают все больше и больше пространства.
Ждать от телефона слов это ждать от моря погоды. Охотничьих собак натаскивают на голубей. С подрезанными крыльям. Живых, естественно. Я выхожу на балкон. За замызганным остеклением шелестит береза. Березы поздно облетают, они еще перебирают мелкими золотыми листочками, когда уже давно сгнили под ногами торжественные пятиконечные кленовые листья. Ждать от телефона слов это ждать от моря погоды. Охотничьих собак натаскивают на голубей. С подрезанными крыльям. Живых, естественно. Я выхожу на балкон. За замызганным остеклением шелестит береза. Березы поздно облетают, они еще перебирают мелкими золотыми листочками, когда уже давно сгнили под ногами торжественные пятиконечные кленовые листья.
Открываю створку в этом остеклении, беру сигарету, закуриваю. Длинный узкий цилиндрик, стремительно дымясь, начинает укорачиваться, таять на глазах, превращаться в серую пыльцу. Я стряхиваю пепел за окно. Порыв ветра на миг бросает ветви березы к балкону, а пепел падает на тонкую деревянную раму балкона, рядом с моими пальцами. Нажимаю подушечкой указательного. Пепел еще чуть теплый, совсем мягкий и податливый, сразу рассыпается, втирается в дерево, оставляет только легкий серый след на раме и пахнущий сгоревшим табаком палец.
От указательного и среднего пальцев до конца тающей трубочки осталось с полдюйма, и окурок полетел за окно, вниз, вниз, мимо белого с черным крапом ствола березы, с пятого этажа до самой земли. Я пытаюсь проследить за ним взглядом, но через секунду он уже исчезает из виду.
Существует литература простора и литература тесноты. Когда окружающий пейзаж не способен натолкнуть на клаустрофобию, когда чувства чисты, а мысли ясны – близка первая. Понятна. Литература тесноты же, она же – литература нищеты, тщеты, парадокса, смазанности, размытости поступков, оценок и решений, близка и понятна тем, кто лицезреет здания, трущобы, автомагистрали, тем, кто камень и металл за день видит гораздо чаще, чем траву и дерн.
Напротив высится многоэтажка. Еще выше, чем та, внутри которой нахожусь я, а я нахожусь в пятнадцатиэтажке. Белая, прямоугольная, она целится своим ребром прямо в середину нашего дома, как будто так и хочет разрезать его пополам. Она закрывает мне обзор, закрывает мне горизонт, она светит мне по ночам в окно большим баннером «Анализы медицинские». Город хочет знать состав моей крови и продуктов выделительной системы. Знать, насколько он успел испортить и то, и другое.
No related posts.
