Осыпает листопад
Ярославскую.
Засыпают города
Тихо, ласково.
– Не молчи.
Сумерки. Легкий, уже прохладный вечерний ветер гонит опавшие листья вдоль бесконечных бордюров, тут и там сбивая их в желтые ворохи.
Ты просишь, чтобы я не молчала.
А у меня перед глазами картинка: далекое-далекое открытое море, наверное, даже океан. Ночь. Небо заволокло тучами, поэтому не видно звезд. Неизвестно, что чернее – высокий черный купол или вода, медленно плещущая о борт. Направо, налево, взад и вперед – везде вода, вода. Очень далеко от любой земли, здесь нет даже архипелагов. И вот в этой кромешной тьме расходятся два корабля. Два больших, красивых корабля, кажущиеся непобедимыми громадами в этой водной пустыне.
Неизвестно, как и почему они встретились в столь безлюдном месте, было ли это чудесной случайностью, или запланированной деловой встречей, или на одном из судов серьезно заболел помощник капитана, а на другом плывет квалифицированный врач, или на одном из судов беременна повариха, а другое планирует уже через месяц быть в одном из портов Западной Европы… Может быть даже, что на одном из кораблей путешествует дочка капитана, и она упросила папеньку изменить маршрут, дабы увидеться с молодым сероглазым матросом с другого корабля… Последнее, конечно, маловероятно, так как ни один капитан не будет поощрять отношения своей дочери с матросом, но нас, собственно, это не касается.
Перед глазами у меня другое: то, как эти корабли расходятся. Они двигаются ночью, медленно, но неотвратимо во всей своей индустриальной мощи отдаляясь друг от друга. Ночь стирает с лица земли многообразие красок, и действие происходит как в черно-белом кино: черные корабли на черном водном глянце, темнеют – то ли действительно, то ли это иллюзия ночи – глаза капитана, сжимаются в узкую полоску его губы. Выплакалась его дочка, а может даже, и сероглазый матрос выплакался.
Эти корабли вряд ли когда еще увидят друг друга, разве что будут вместе доживать свой век в каком-нибудь старом английском порту, где скапливаются списанные со счетов, устаревшие суда – будут стоять и ржаветь, а нечастые посетители будут восторженно фотографировать памятники эпохи. Но сейчас – капитаны стоят на мостиках и держат курс в противоположные стороны. Ветер свищет, рвет облака, в прорехи заглядывает белая блестящая луна. Полоса воды между бортами неуклонно растет…
– О чем ты думаешь?
И заглядываешь в глаза.
– Да ни о чем…
Это уже не сумерки, а поздний вечер. На улице зажглись фонари, уходящие куда-то вдаль. Кажется, что эта улица может продолжаться до бесконечности, и если по ней терпеливо идти, то она может привести тебя в другое место, допустим, туда, где ты родился или где всегда мечтал побывать.
Наверное, зря… Почему нам так тяжело? Почему мы идем и не говорим ни слова? У меня – у меня, находившей слова для всех и каждого – не находится слов для тебя?
– Ты разучилась со мной разговаривать. Или вообще разучилась разговаривать. Я так не могу.
А помнишь, помнишь стены той пещеры, там, далеко в горах, где только ветер со скрипом гнул многолетние деревья? О, это было так давно, вероятно, еще до всех этих мессий… До Рождества Христова, до Сиддхартхи и до Мохаммеда. Мир еще не знал этих имен.
Мы сидели в той пещере, слушали, как дождь шумит снаружи, как ветви трещат в костре, как стучат наши сердца. Мы не знали, что дождь называется дождем, не знали, что завтра может быть хуже или лучше, не клялись за всю жизнь наперед.
Я закрываю глаза и сразу живо представляю – нет, не представляю, а вспоминаю – как плясали отблески пламени на твоих скулах, как ты руками ломал толстые сучья и подбрасывал их в костер. Ты смотрел на огонь, и на свету твои глаза из темно-карих, почти черных, становились светло-карими, даже золотистыми. Потом ты смотрел на меня, и я видела эти черточки на радужной оболочке, словно маленькие стрелы расходящиеся от центра к краям… Огонь трепетал и отражался в твоих глазах, и от этого они казались мерцающими, а черточки на золотистом диске усиливали это ощущение, казалось, что от глаз во все стороны бегут маленькие лучики…
Конечно, всех этих слов, прилагательных, сравнений я вспомнить не могу – мы ведь не знали ничего такого. Все было проще, гораздо проще. Хотелось быть ближе к твоей обветренной загорелой коже, хотелось вдыхать, вдыхать каждую нотку твоего запаха, чуять на коже твоих плеч аромат коры каждого деревца, которое ты миновал по дороге в эту пещеру, разбирать оставшийся в твоих волосах ветерок каждой долины, по которой мы пришли сюда… Я прикоснулась рукой к твоему лицу, и ты в то же мгновение (у нас были молниеносные реакции… Иначе мы бы и не добрались до этих безопасных скал, где теперь можно было просто сидеть, греться и… смотреть друг на друга…) цепко схватил меня за другую руку повыше локтя, схватил и сжал, чтобы я уже не могла отдалиться. Я помню то, что сейчас называется приоткрывшимися губами, а тогда было просто оскалом… Помню, как ширился черный кружок посреди твоих глаз, как он вконец стал совсем огромным, оставив вокруг себя лишь тонкое колечко темно-золотистого…
– Подожди, постой.
– Зачем? Ты все равно не со мной.
Да. Да, боже мой, да… Иногда мне кажется, что вот сейчас я дойду до того угла, повернусь к тебе и задумчиво оброню:
– Когда-то давно я писала стихи.
И ты, ушедший глубоко в собственные мысли – кто на свете может знать, о чем думает человек, если даже сам человек этого порой не знает?! – вздрогнешь от неожиданности и переспросишь:
– Что?
Я только грустно усмехнусь про себя и покачаю головой:
– Ничего.
– Но ты что-то сказала.
– Да нет, правда, ничего.
Ты пожмешь плечами, кинешь быстрый взгляд на наручные часы, обнимешь меня напоследок и бегло поцелуешь. И… вряд ли даже это будешь ты. И, может, все будет по-другому.
– Когда-то давно я писала стихи.
– Правда?
– Будут желтые листья беспечно опускаться на тротуар.
– Оттуда?
– Да.
А впрочем, не все ли равно, как это именно будет? Если все равно он потом пожмет плечами, кинет быстрый взгляд на наручные часы, обнимет меня напоследок и бегло поцелует. Уйдет пружинистым шагом вниз по улице. А я буду стоять и смотреть ему вслед, ничуть не смущаясь банальностью этой фразы.
No related posts.
